Незабываемый злодей, психопат, убийца – его амплуа. Секс-символ последних лет, Том Харди покорил сердца многих своей дерзостью и актерской игрой, которая до сих пор вызывает неоднозначное мнение критиков. Мало кто знает, что Харди, мальчик из достаточно обеспеченной семьи, был трудным подростком и головной болью родителей: мамы – художницы, папа – комедийного писателя. С одиннадцати лет голливудский красавец испытывал на прочность нервы близких своими играми с наркотиками,  пока в возрасте двадцати шести чуть не отправил сам себя на тот свет. В своих интервью он часто заявляет, что именно актёрство спасло его и вдохнуло в него новую жизнь.

Премьера. Шум голосов, бесконечные щелчки фотоаппаратов, натянутые улыбки.

— Том, посмотри на меня, красавчик, — кричит один из надоедливых фотографов.

— Том, улыбнись, злодей, — продолжается в толпе.

Сморщив лоб и прищурив один глаз от резкой вспышки, он поворачивается, чтобы подарить им свою довольную физиономию.

— Клей на подорожник, — внезапно врывается женский низкий голос в идиллию красной дорожки.

Никто не обращает внимание на эту странную, никому не понятную фразу, кроме самого Харди. Его глаза не выдают удивления, но лихорадочно ищут хозяина дерзкой фразочки, кинутой в воспоминания о его нескучном хмельном прошлом. Среди надоедливых фото-акул он видит блондинку с выразительными глазами изумрудного цвета. На ней черное платье-футляр и бейдж «пресса».

— Алекс, — еле заметно бормочет он и улыбается.

По его реакции, которую он старается скрыть от публики, незнакомка понимает, что рассекречена. Она улыбается ему в ответ и вопросительно поднимает бровь.

Спустя три часа после кинопремьеры Том и Алекс сидят на полу балкона гостиничного номера. Опершись спинами о стену, они курят и наблюдают, как волны одна за другой поглощают друг друга.

— Ну, с тобой всё понятно, Голливудский Красавчик. Не скрою, что удивлена твоими актерским способностям и твоему ошеломительному успеху. В том далёком 89-м году я не смогла бы, даже при желании, разглядеть в тебе будущую звезду. Но, как говорится с чем, а в твоём случае с кем, чёрт не шутит, — она с иронией рассматривает уставшего Харди. — А я вот переехала спустя 20 лет и не планирую возвращаться назад. Вышла замуж и работаю журналистом. Но не волнуйся, Томми, о тебе я не писала, — хитро говорит Алекс, ожидая его реакции.

— Детка, я не против, можешь написать о нашем «липком» деньке. Это лишь ещё раз даст повод всем обсудить меня как дрянного мальчишку и посудачить о моём тёмном прошлом, — хрипло смеётся Харди.

— Ну, там не только ты выступаешь плохишом, попрошу, Томми, — она глубоко затягивается сигаретой, а Том пальцами имитирует пистолет, приставляя их к виску и изображая выстрел.

Они смеются, замолкая на пару минут.

— А помнишь, — одновременно говорят они и опять заливаются громким хохотом.

— Ладно, давай, ты первая. Говори, — уступает Том.

— А помнишь тот самый день? Когда мы приехали с отцом в ваш дом? Твоя мама была так прелестна. Другого слова и не подобрать. Её старомодное лимонное платье в крупные цветы, руки с остатками красок от её полотен. Художница, что ещё сказать. Необыкновенная. А ты был дерзкий тринадцатилетний мальчишка, такой худой, в широких штанах, весь в черном. И серьга в ухе. Для меня ты был ужасен, — кривится она.

— Зато ты была образцом Советского Союза. Тёмно синий сарафан и белая блуза. Тебя что не могли переодеть из школьной формы во что-то по приличнее? – дразнит её Том.

— Прекрати, я была милой, — возмущается Алекс. — Милая украинская девочка Сашенька. Ладно, лучше расскажи как этот день в твоей памяти запечатлелся. Можешь пропустить формальности. Давай о прогулке в вашему саду?

— Ох, — вздыхает озадаченно Том и ладонью трёт внушительную бороду, оставшуюся от последнего кинообраза. – Ты показалась мне тихоней, над которой захотелось поиздеваться. В то время я уже периодически сводил с ума своих предков экспериментами с галлюциногенами, ну, в общем, с клеем, — грустно продолжает Том. Помню, затянули меня пары в мир иллюзий. Психика не сформированная, глупый. Много понтов и уверенность в том, что взрослый уже. Так вот, вернемся к тебе, девчонка из совка, — дурачится он. – Помню, сидели в саду на качелях, красота такая была, цветение… только сейчас осознаю всю прелесть того, что меня окружало. А мне все не в радость, мне бы понюхать. И помню, что спросил тебя, что ты делаешь в свободное время. Как с друзьями развлекаетесь. Ты мне про мороженое-пирожное, книжки и лавочки во дворе. А потом спросила меня о моих увлечениях. Я и ляпнул, что клей люблю с друзьями нюхать. Помню твои глаза-орбиты. Побледнела и с качели спрыгнула. Тогда ты и поранила ногу. Слезы, но в дом не бежишь. Смотрю на тебя и жду реакции. Говорю: «Пошли к предкам, обработаем», а ты так гордо мне: «Нет, я не слабачка». Огляделась по сторонам, ищешь что-то на земле и тут неожиданно: «А подорожник у вас растет? В вашем Лондоне?». Я остолбенел от удивления, растерялся, даже не помню что ответил. Но помню, что сорвали мы какой-то лист и к ноге его. «Больно?», спрашиваю. А ты, стиснув зубы, машешь «нет». Подумал тогда, что крутая ты и решился предложить со мной кайф словить, но хитростью.

Снова безудержный смех и она толкает его в плечо с упреком.

— Дальше я продолжу, — перехватывает инициативу Алекс. — Мне больно, я тебя ненавижу и ваш сад с качелями, думаю о своём доме и своих друзьях. Но тут вступаешь ты и говоришь: «Я знаю, как заглушить боль». Смотрю на тебя вопросительно, а ты продолжаешь: «Доверься мне». А что мне оставалось делать, я же марку держу, мол я не нытик и вообще крутая. Иду за тобой в мастерскую матери, а у самой сердце колотится. Мало ли чего ожидать от странного малолетки в чёрном. Заходим, а там полотно на полотне, краски, банки, в общем, полный набор для творчества. Всё такое пёстрое, что глаза болеть начинают. Ты куда-то побежал, возвращаешься с маленьким пакетом целлофановым и тюбиком каким-то. Я опять с вопросительным взглядом что это? А ты мне так жестом мол «тихо». «Ну ладно», думаю. Сели под окном на какие-то тряпки. Кстати, — громко вскрикивает, Алекс. – Сели с тобой под окном, как сейчас прям сидим, под стеночкой, плечо к плечу, — улыбается она. – Ты начал тюбик раскручивать и в пакет содержимое выдавливать. Я напряглась и спрашиваю: «А что с этим делать?» И тут прозвучал ответ, который меня вверг в ужас: «На голову пакет и нюхать». Я, приличная девочка, дочь советского ученого, нюхать клей??? Вскочила и бежать. А ты за мной, схватил за руку и давай убеждать: «Да не бойся, ну понимаю ты же дама. Пакет на голову как-то не того… Мы сейчас что-то придумаем». Увидел в моей руке остатки подорожника и говоришь: «А давай я тебе на твой листик накапаю. С него вдыхать эстетичнее». Знаешь, Том, меня до сих пор поражает, откуда в твои тринадцать лет у тебя было столько находчивости? – оба давятся смехом. – В общем, усадил ты меня обратно, налил мне клей на подорожник и говоришь: «Ну давай, малая». У меня руки трясутся. Не успеваю я опомниться, как ты с пакетом на голове. И тут, скрип, дверь в мастерскую открывается. Меня на минуту парализовало. Я словно этим клеем к полу прилипла. Стоит мой папа-интеллигент, твоя мама-красавица, смотрят на нас и ты с головой в пакете целлофановом. Я так тихо рукой его с твоей башки стягиваю, а ты мне: «Ээээй, ты что делаешь. Верни на мес…». Дальше пробел в памяти и только пол из яркой плитки узорами перед глазами. Мне было так стыдно, что весь тот вечер после случившегося и следующие пару дней, я боялась глаза на отца поднять. Так что я изучила все полы Лондона, посещая с папой официальные встречи и конференции.

— Прости меня, Саш, — с виноватым взглядом Том смотрит на подругу детства. – Мне вообще стыдно юность вспоминать. Дно какое-то, честно. Но эта история приятное белое пятно. Смешно и тут же грустно, — расплывается в улыбке Харди. – Я тогда за тебя отхватил по полной. Даже была попытка письмо тебе с извинениями написать, вернее мама хотела заставить. Она всё убивалась, что гости такие прилетели. Такой уважаемый выдающийся ученый со своей милой дочкой, а ты нас опозорил на весь СССР. Но, если быть откровенным, я хотел написать письмо только по одной причине, у меня был и остаётся вопрос: «Почему подорожник?».

— Потому что целеееебный…- и опять громкий заливистый хохот на двоих. – Том, отличный сюжет для фильма. Ты же на все руки мастер: актер, режиссер, продюсер. Подумай!

— Договорились, малая, — по-детски смешно и дерзко отвечает Харди. — Следующий фильм о вреде галлюциногенов, ну и вообще наркотиков. И назовем его «Подорожник»…

Автор рассказа: Екатерина Шобстат

Комментарии