В первой части нашего материала мы рассказывали о значении и происхождении слова Glamour, разбирались в историях становления выдающихся людей, повлиявших на развитие этого явления, как социально-культурного феномена. В этой части продолжаем в относительно краткой форме рассказывать, что это вообще такое и почему так вышло, что мы живём в мире контрастов.

Так вышло, что со всеми этими революциями и переворотами к концу 18-го и особенно началу 19-го века приоритеты в системе общественных ценностей  бесповоротно сместились, и город, а не двор отныне являл собой колыбель новых веяний и нравов. В городе жили новые люди, формировалось общественное мнение (и амбиции), неслась индустриализация. Неистовое желание жить и наслаждаться жизнью накрыло всех с головой. Париж развивался в альтернативу Версалю (особенно, когда в 1789 году Людовик XVI перебрался из последнего в первый), а Лондон становился гораздо более интересным и притягательным местом, чем занудный двор короля Георга III, отчасти благодаря любителю красоты и феерий, гламурному  принцу-регенту Георгу IV.  Эти два города вообще очень серьёзно соперничали между собой в красоте и значимости.

Гламур

В то время, как в тёмной британской деревне определяющие позиции всё еще ревностно удерживала аристократия, образовавшаяся в Лондоне новая социальная среда, вовлекающая всё большее количество людей, состояла из коммерческих возможностей и удовольствий, и способствовала формированию потребительских и предпринимательских амбиций у людей среднего класса. Пока представители знати по традиции пытались произвести впечатление друг на друга, вокруг происходило кое-что гораздо более захватывающее — целый вихрь событий, новшеств и волнующих опытов образовывал  притягательную динамику метрополиса, в котором каждый мог стать частью яркой и модной публики.

Желая затмить наполеоновские размахи, Георг IV взялся на полную обустраивать Лондон, решать вопросы удобства(канализации, например) и  красоты (широкий проспект для торжественных процессий).  В Лондоне  открыли небывалое количество заведений, салонов, ресторанов и магазинов, куда стекались мастера и предприниматели самых различных направлений в сфере потребления,  и английская столица в какой-то момент по-настоящему оказалась в два раз больше и богаче Парижа. Правда, когда не было войны, именно Париж был местом притяжения и неуёмного расточительства  богатых англичан, потому что перед бурлящими потоками свободы и роскоши, как выяснилось, устоять крайне сложно.

Жизнь нового города захватывал культ хвастовства и пафоса. Публичная демонстрация привилегий приобретала широкую популярность среди тех, кто по-прежнему равнялся  на знать, а таких было (и останется)  большинство. Всё более важной составляющей визуального городского имиджа становились развлечения и потребление. Самые престижные и нарядные улицы города заполнялись магазинами и заведениями, которые своим видом и разнообразием услуг и товаров обостряли потребительские желания горожан,  чья чувственность вдруг вырвалась наружу и не познала притеснения.

Пока Париж сводил всех с ума своими стилями и театральными выходками, в Лондоне все как-то закрывались по элитным клубам и домам, загромоздив проходы богатством и привилегиями. Консервативной английской публике было немного не по себе от такого поворота в жизни, как размытие социальных границ. В районе Мэйфер, на улицах Пикадилли, Бонд- стрит и Пэлл-Мэлл притаились магазины и заведения для богатых модников и аристократов, а так же первые роскошные гостиницы, в которые поначалу селили на время отдыха высшие офицерские чины (ничего не напоминает?).

Аристократы, изо всех сил отстаивая свою исключительность, собирались  в клубы и званые вечера, посещали самые дорогие и красивые районы города, а человек среднего класса, становясь обладателем состояния, неизбежно стремился к подобной демонстрации своего положения, так что развивающийся и кипящий новой жизнью город был идеально подходящей сценой для игр знати и самопрезентации буржуа. Помимо элитных клубов, публика куражилась в садах и парках развлечений, которые являли собой настоящий театр тщеславия и блеска – площадки для танцев, павильоны с ресторанами и оркестрами, фонтаны и таинственные лабиринты, театры и выставки  волновали фантазию и приглашали стать частью ослепительного круговорота удовольствий.

гламур императрица

Магическая сила трансформации, описанная в поэме Вальтера Скотта стала наконец реальностью, а неистовое желание жить и наслаждаться жизнью нашло своё воплощение.

Аристократы, тем не менее, вовремя сообразили, что за всем этим карнавалом их рейтинги слегка размылись  в блеске и славе  героев городской сцены и решили, что они ничем не хуже в умении показать себя. Это привело к тому, что очень скоро люди, кони – всё смешалось. Знатные женщины стремились выглядеть так же эффектно и соблазнительно, как актрисы, а куртизанки  напротив переняли манеры аристократического общества для того, чтобы угождать господам, желающим иметь тесную дружбу с настоящими леди. Известный художник-портретист Томас Лоурэнс вообще утверждал, что нет почти никакой разницы между модной Джорджиной, герцогиней Девонширской и знаменитой блистательной актрисой Сарой Сиддонс – первая, по его словам была естественно театральной, а вторая – естественно аристократичной. Каждый утверждался в собственном великолепии всеми доступными способами. Набирающее силу в обществе публичное выставление себя напоказ было выгодно для лондонской прессы. Если в Париже число газет сократилось втрое еще при Наполеоне Бонапарте, то в Лондоне хроникеры с энтузиазмом брались описывать каждую подробность публичной жизни знаменитостей. В 1807 году  Поэт «озёрной школы»  Роберт Саути под псевдонимом Дон Мануэль Альварес Эсприэлья опубликовал так называемые «Письма из Англии», в которых говорил: «Из-за недостатка событий, которые могли бы  наполнить ежедневные колонки, газеты рады вставить туда что угодно – они пишут, как одна леди приезжает в город, а другая покидает его, о званом обеде одного джентльмена и званом ужине другого, прилагается так же список приглашенных, а имена танцевавших вместе пишутся, как имена драматических персонажей».

Так как за такими публикациями, несмотря на общую критику аристократических излишеств средний класс следил, не смыкая глаз и затаив дыхание, в 1820-хстал популярным целый жанр подобных сочинений – романы «серебряной вилки» (или «Школа Денди»), в которых с чудовищной детальностью описывался быт знати, включая даже столовое серебро на обедах. Издатель Генри Колберн вовремя сообразил, что именно интересует и волнует публику – побег в реальность ,полную блеска и роскоши богатства, привилегий и вседозволенности, и поспособствовал распространению подобной литературы в городской среде. Такие романы выдавались за произведения настоящих аристократов, а в библиотеках возрастало количество подписчиков, желающих заглянуть в чудесную жизнь высокого класса (как и сейчас тысячи людей в соцсетях следят за самыми яркими, красивыми и популярными).

В романах «Серебряной вилки» чаще всего описывались балы, дуэли, головокружительные пари и разорительные игры, загородные резиденции, красивые женщины и злодеи, чьи образы были противоречивы и притягательны благодаря тому, что происхождение их не было высокородным, а достижения порой блестящими, что позволяло читателю отождествлять себя  с ними и продолжать мечтать. Не обходили вниманием авторы романов и общественные заведения, подчеркивая те или иные визиты видных персонажей.  Указывалось, в какой клуб  допускаются богачи и в каких магазинах продают самые роскошные предметы, где прогуливаются по вечерам богатые дамы и в каких ресторанах или гостиницах останавливаются высокородные  молодые люди. Всё это великолепие контрастировало с бедностью в различных выразительных сочетаниях, что заставляло читателей всем сердцем желать и себе чудесных преображений, выхода из мира серости и обыденности в лучшую реальность, ведь в книгах всё это было так просто, а в жизни теперь было столько возможностей заявить о себе.

В 1820-х – 1840-х годах чопорное викторианское общество осуждало и презирало безнравственных аристократов минувшей  эпохи Регентства, однако продолжало очаровываться красотой и побегом от действительности, погружаясь в романы, в которых гедонизм и излишества использовались как выразительное художественное средство.

Одной из ярчайших фигур периода Регентства, завуалированно описывавшейся в этих романах был эксцентричный денди Жорж Браммел и именно он оказал на городскую жизнь огромное влияние. Как он это сделал? Дело в том, что до некоторых пор  излишество было выведено на передовую в социальных играх и сражениях, потому что снова устанавливало непреодолимую пропасть между сословиями за счет дороговизны костюмов и пышного декора, но в какой-то момент превратилось в жуткую карикатуру, отвергаемую обществом, как напоминание  о нелепой развязности высшего сословия. И если раньше в лондонской моде заправляли женственные и нарядные Макарони, гротескно подражавшие французским и итальянским аристократам, то теперь на сцене появился человек, проповедующий в своём стиле преуменьшение и аккуратность. Браммел пренебрежительно отзывался о красочных костюмах ряженых денди и противопоставлял им черный цвет,  приглушенные тона, идеально белые, накрахмаленные рубашки и безупречно завязанные галстуки. Являясь переходной личностью, своим образом Браммел внёс важные изменения в семиотику позерства, как писал его биограф Йен Келли.

Гламур новый

Родившись в семье, близкой к элите, но не имея особых социальных отличий, Браммел совершенно случайно оказался на сцене светского Лондона. После обучения в Оксфорде и Итоне он случайно встретил  модника Георга IV и до такой степени впечатлил  его своим безупречным видом, что получил от  него офицерский чин в королевском полку, но позже, когда полк переводили в Манчестер, подал в отставку и оказался в самом центре городского общества. Если рассматривать гламур,  как дивную смесь ярких, не всегда со вкусом подобранных вещей и материалов, то  Георг IV был намного гламурнее Браммела – однажды он надел бордовые бриджи, ярко-зеленый,  расшитый драгоценными камнями жилет и нарядный шелковый фрак в полоску с бриллиантовыми пуговицами, и всё это на день рождения своего отрешенного от красоты и развлечений отца Георга III. Однако мы рассматриваем гламур, как социально-культурный феномен, волшебную систему отношений и воздействий,  и в этом фигура Браммела имеет гораздо большее значение.  В первую очередь, потому, что он изобрёл способ одеваться и выглядеть так, что размывались явные различия между одеждой богатых и бедных, благородных и не очень. Благодаря этому явлению возник целый ряд  эстетических привилегий,  для которых  не требовалась  безупречная родословная, что в большом городе ценилось даже больше, чем  деньги, в той или иной степени. Браммел стал первой фигурой этой системы, как когда-то стали плодами переломных процессов Наполеон или Лорд Байрон. Он устроил настоящий маскарад изысканности и превосходства, закружив в нём весь высокий свет города, являясь при этом представителем среднего класса. К нему было приковано всё внимание, ему подражали,  его желали, потому что этот человек просто в очередной раз сломал систему. И еще он был красивым.

 Томас Карлейл в своём «Перекроенном портном»  писал: «Денди – это человек, который одевается, и  в этом состоит его единственное занятие и призвание. Все его душевные и финансовые возможности призваны служить  одной цели – одеваться красиво и со смыслом».

«Лорда трудно отличить на улице от адвокатского клерка. А плюмаж больше не считается самым высоким отличием на свете».

«Одежда и уверенность в себе, проявляемая на людях кому угодно поможет в мастерстве моды».

Гламур

А выдающийся  эссеист Уильям Хэзлитт вообще заявил, что идея естественного равенства и манчестерские паровые двигатели вместе, двойными усилиями, снесли высокие башни и искусственные конструкции в модной одежде,и белое муслиновое платье теперь – обычное одеяние и хозяйки, и горничной, хотя раньше первая носила шелка и атлас, а вторая – грубую сермягу. Ведь благодаря развитию серийного производства, потребление и мода стали доступны всем вокруг, а со строительством дорог и улучшением торгово-транспортных сообщений просочились и в провинцию, достигнув деревни. Примечательно, что теперь и грум, и горничная следили за поддержанием своего нового образа, демонстрируя аккуратную обувь, приятный костюм или элегантную прическу, становясь частью улучшенной реальности, к которой раньше не имели доступа. Появился своеобразный нарратив столичной моды, в которой читались особые способы поведения , манера говорить и одеваться , и, конечно же, внеклассовость. Формировался городской круг модников, который включал в себя тех людей, чья степень гламурности определялась особыми ритуалами –  посещениями определённых мест, манерой речи или манерой одеваться, а в клубах и парках теперь проходило отсеивание таких персонажей и не всегда, кстати, аристократы этот отбор проходили,  если в образе  улавливались неуклюжесть, неловкость в манерах, недостаток светского остроумия или изысканности и т.д. Честолюбивые красавцы и хвастуны, театралы и жадные до развлечений аристократы являлись частью этого круга. В котором правили уже деньги и видимости, а не кровь.

Надменный сноб Браммел знал, что является примером для подражания для всего общества и намеренно выставлял напоказ свой исключительный образ, подогревая желания людей быть похожими на него и даже соревноваться с ним в самодельной исключительности. Всё это привело к тому, что дендизм захватил умы мужчин всех профессий и сословий и  вскоре появилось утверждение о том, что существуют денди-юристы, денди-лавочники, денди-нищие и денди-пасторы, денди-врачи и денди-писатели, а Роберт Саути приметил, что на «Бонд-стрит есть «профессор», который за пол гинеи  учит джентльменов искусству завязывать шейный платок новейшим и самым одобренным способом». Впоследствии дендизм перевалил и через Ла-Манш во Францию и на бульварах явились утонченные мужчины в черных фраках и сияющих жокейских сапогах». Однако увлечение дендизмом было сопряжено с нелепым противоречием  — отрицая вульгарную театральность и следуя новым принципам мужественности, денди тем самым ставили эти принципы под сомнение, ревностно подбирая костюмы и тщательно за собой ухаживая.  На пятичасовой ритуал утреннего туалета Жоржа Браммела порой собиралась публика,  не многим менее многочисленная, чем в театре и даже принц Георг не раз оказывался среди этой публики. Правда Браммел как-то раз увесисто оскорбил принца-регента на одном из  своих званых обедов и навсегда лишился его покровительства. А еще нажил миллионы долгов, потому что должно было сохранять джентльменское хладнокровие, гламурно проигрывая раз за разом в азартных играх, и, опасаясь тюрьмы и окончательного провала, уехал во Францию, и там остался.

Стоит отметить, что исчезновение такой фигуры как Браммел с городской  сцены не ознаменовало конца феномена, катализатором которого он был. Общество, в котором огромное значение приобрели внешность, богатство и поведение, нуждалось в зеркале, которое бы его правдиво изображало и важную роль в социальных отношениях приобрёл театр, а посланниками мира чувственности и фантазий явились актёры.

Театр был неотъемлемой частью повседневных удовольствий горожан, сохраняя и формируя общегородскую культуру поведения в хвастливом и безличном обществе. Напоказ в театре выставлялось буквально всё, а так же имела действие некая педагогическая функция. Мэри Робинсон писала: «Театры – это открытые школы, которые обучают тому,  как вести себя в свете и всегда показывают эталон общественного сознания. С этим не спорил и Хэзлитт, отмечая, что « театр сам по себе –школа человеческой природы». И действительно, например пьеса, с её ироничными нравоучительными диалогами и искромётным высмеиванием аристократии, послужила одним из каналов, благодаря которому еще с середины 18-го века формировались новые социальные отношения.

Так же театр служил своеобразным фундаментом в построении личности или способах  её идентификации – Браммел, имея личный опыт сцены (еще в Итоне) проявлял самообладание и тонкую игру в обществе (пока не прокололся), а лорд Байрон являлся поклонником театрального искусства замещать общепринятую мораль профессионально сконструированной иллюзией.

Большое значение так же имела и культура посещения театра – это была еще одна возможность игры на публику, выставления себя и своих манер напоказ. Актёры завораживали, приглашая принять  участие в общем вихре преображения реальности, а посетители пользовались моментами публичности. Королевский театр выставлял в продажу безмерно дорогие абонементы в ложу и всем было интересно посмотреть, кто же в этой ложе окажется. В стремлении утвердить в бурном потоке изменений своё исключительное положение, нарядные представители высших классов использовали знакомые представления, как свою личную сцену, шумно и очень  заметно являясь посреди действия так, чтобы все увидели.

Но не всё было так гладко. Непрерывное потребление еще не вошло в повседневную привычку тогдашнего общества и мастерам коммерческих воспроизведений шикарной жизни пришлось изобретать способы и ритуалы, которые подогревали бы желание приобретать и усиливали наслаждение от покупки. Разрабатывались целые стратегии искушения, в которых торговцы и промышленники не стеснялись сплетать в единый узор технологии, религию и магию. Дело дошло до строительства пассажей и универмагов, в длинных стеклянных коридорах которых товары были размещены в таком порядке и количестве, что всё это по словам  великого философа Вальтера Беньямина, напоминало картины бессвязных фантастических снов, отчего хотелось в них затеряться. В процессе создания завораживающих альтернативных реальностей принимали участие художники, дизайнеры, оформители и фотографы, специалисты по свету и постановщики. Сады ,витрины, панорамы и даже курорты являли собой целый мир для грезящих наяву и грёзы эти со временем всё более умело  перекраивались под стать промышленным масштабам.

Мечтая сделать Париж центром вселенной, французы во главе с Наполеоном III устраивали всемирные выставки, ставшие символом индустриальной эпохи и изобилия. Всё это отвлекало народ от диктатуры и, конечно же, активно поощрялось со стороны самого Наполеона III. В ход шли самые изощренные виды развлечений и хвастовства, и всё это так захватило людей, что даже после падения второй империи в 1870-х, консюмеризм и развлечения были тесно связаны в умах обывателей.

Гламур

С течением времени и прогресса разрослись до фантастических масштабов  и преуспели в великолепии универмаги, а вскоре и затмили собою выставки.

Волшебство, иллюзия и обман — основные компоненты гламура. Манипуляции на иррациональных и романтических импульсах человека делали вещи желанными и притягательными.

Гламур

В конструировании магической реальности хороши были все методы и одним из таких было обращение к эстетике востока.  экзотика и таинственность дальних стран завораживала людей настолько, что всё это начали внедрять в сферы потребления и развлечений. На выставках в Париже в 1870-1880-х годах строили копии египетских храмов и марокканских шатров, в ориентальном стиле оформляли витрины магазинов, а бродячие иностранцы, продававшие одежду и украшения почитались чуть ли не магами преображения. Однако, в силу того, что сами создатели копий зачастую не обладали достаточной  информацией об объектах воспроизведения, на выходе часто можно было наблюдать безвкусную и нелепую мешанину из  всего подряд – «индийских храмов, сенегальских или камбоджийских кварталов, базар климатов, архитектурных стилей, запахов, цветов, кухонь и мелодий», как описывал всё это журналист Морис Талмейр. Получалась грубая и гротескная подделка под настоящие дальние культуры, а всё из-за того, что организация таких экспозиций не предполагала образовательной функции, а лишь развлекательно-потребительскую. Людей надлежало  очаровать, сбить с толку и ввести в оцепенение, используя гипнотические свойства декоративности и пёстрого разнообразия. Оцепенение должно было перерастать в желание.

Со временем  мастерство рекламного плаката или оформления витрины, по мере совершенствования,  возвелось в ранг самостоятельного вида искусства и благодаря этому мы можем наблюдать чудесные ретроспективные выставки. Примечательно, что глядя на какую-нибудь рекламу лимонада 1907-го года, этот лимонад начинаешь хотеть, чего не скажешь о большинстве  современной рекламы.

Гламур новый

Дразнить и соблазнять — прямые функции искусственного мира грёз. и преуспели в этом, конечно же, куртизанки. Имея зачастую самое низкое происхождение, или вообще приезжая из дальних стран, эти  упорные и решительные женщины добивались самой роскошной жизни за счет своих богатых любовников и процветающей культуры выставления себя напоказ. Становясь иконами красоты , моды и удовольствий, излучая ауру наслаждения и вседозволенности, сохраняя при этом личную харизму и претензию на исключительность, эти женщины владели умами по-настоящему. Каждая куртизанка была индивидуальностью. Некоторые даже славились сложностью и интеллектуальностью, как например, актриса Мери Робинсон, чьи связи с многими высокопоставленными мужчинами приносили ей немало выгоды. У каждой была своя история и личный набор эффектных  скандалов. Будучи искусными в лицедействе и маскараде, именно куртизанки положили начало идее сексуального призыва, как продуманного и целенаправленного обольщения. Благодаря куртизанкам роль секса в гламуре занимает едва ли не главную роль и это точно никогда не измениться. Пока добропорядочные женщины страдали и изводились в рамках установленных правил приличия, не имея доступа в приватные мужские пространства и даже не касаясь определённых тем в разговорах, куртизанки были неотъемлемой частью клубного мира. Несложно понять женскую агрессию по отношению к таким феям мира грёз и наслаждений, ведь  если быть по-настоящему честными, их положение вызывало зависть. Страсть, развлечения и головокружительные истории были доступны одним и запретны для других.

В строгий викторианский период Лондон и Париж снова менялись местами. Процветающие в эпоху регентства лондонские куртизанки вынуждены были «переметнуться» в Париж, где нарядный и дерзкий Наполеон 3 устроил настоящий «праздник жизни», чтобы отвлечь свой народ от диктатуры и бедности. Жену- испанку Евгению, самоназванный император уполномочил руководить двором, в котором излишества были воздухом для людей. Красоту создавали три человека — художник Франц Уинтерхальтер ( главный портретист имперской семьи), барон Жорж Эжен Осман, устраивающий по четыре грандиозных  бала в год и модельер Чарльз Фредерик Ворт, из-за которого кринолины становились всё огромнее, отражая стремление к роскоши и чрезмерности. Среди клиенток англичанина Ворта были куртизанки, сама императрица и её фрейлины. И если портная  Марии-Антуанетты Роза Бертен укрепляла особую доверительную атмосферу в покоях самой королевы, придумывая наряды вместе с нею и исключительно для неё, то Чарльз — Фредерик Ворт создавал платья на своё усмотрение в своём собственном доме мод и свободно выполнял заказы из-за границы.

Гламур новый

В отчаянном стремлении представить Францию всему миру, как великое государство, Наполеон и Евгения поддерживали отношения с Европейскими королевскими семьями, во всю приглашали их погостить и специально для этого устроили в деревне Биарриц блестящий модный курорт. И тем не менее, посетив Францию, знатные европейские  гости были поражены фальшивостью всего великолепия.

Пока в Лондоне соблюдалась предельная нравственность во всём, поощряя излишества и возбуждение, Наполеон 3 поспособствовал формированию образа соблазнительной и очаровательной француженки. В какой-то момент женщины из высшего общества и вовсе начали перенимать новые моды, которые вводили куртизанки, всё для того, чтобы максимально эффективно обольстить своих мужей и любовников. И напротив, среди наездниц в лондонском Гайд-парке встречались элегантные женщины, похожие на леди, но только более красивые, грациозные и ухоженные.

императрица

Английские «распутницы» даже устраивали балы, или бывали приглашены на чей-нибудь званый  приём-маскарад, под видом знатных женщин в масках, что очень веселило того же Браммела, который обожал иронизировать над обществом. Гламур, как культурный феномен вполне можно назвать великой иронией мира людей — смешение исключительности  и доступности, запретности и выставления напоказ, низкого и высокородного происхождения, образованности и легкомыслия, любви к жизни и удовольствиям, и влечения к смерти и вечной тайне, находящего отражение в тёмной эстетике и ролевых играх. Всё это доказательство того, что ни к чему нельзя относиться слишком серьёзно. Нет абсолютных постулатов объективности и здравомыслия. Есть возможности трансформировать что угодно, и прежде всего, самих себя в желанные формы, используя для этого весь набор декоративно-прикладных иллюзий проявленного мира, в котором мы живём. Даже сам гламур можно разделить на две противоположности — фотографический гламур, предполагающий яркую , но фальшивую картинку с осыпающимися на подушку ресницами и накладными ногтями, о которых принято так много шутить,  или «гламур реальности», имеющий в основе работу над собой, своим телом, внешностью и манерами — выбор за вами.

Автор статьи: Анна Егорова

Комментарии