Аня Гончарова, о том, почему геи кинематографичнее натуралов, почему кризис маскулинности уже не кризис и немного о номинанте на Оскар-2015 от Швеции.

Поймите меня правильно. Ну или поймите хоть как-­то. Сегодня снять хорошее кино о гендерных кризисах гетеросексуалов —   творческий подвиг. А ведь в нашем строю с идентичностями все не менее мутно, чем у антиподов по ориентации. ЛГБТ-кино – может и проклятие в прокате, зато благодать в режиссуре. И дело даже не в успевшей набить оскомину порочности, экстравагантности или острой социальности, которая до сих пор прилагается почти к каждому квир-­персонажу. Главное – у представителей ЛГБТ-­сообщества внутренние конфликты наружу, а значит, — на камеру. Душевный кризис выливается в переоблачение, а часто и перекраивание тела, в причудливые хитросплетения влечений. Потому геи (и прочие представители сложной и разветвленной классификации) очень кинематографичны. Совсем другое дело – тихие кризисы идентичности у занудных гетеросексуалов, зачастую не способных ни действовать, ни даже говорить внятно о своих проблемах. Засада для кинематографа.

Одно удовольствие снимать кино о девочке, мама которой решила стать папой («52 вторника»). Или кино о папе, который вдруг начал переодеваться в умершую маму («Новая подружка»). А как на счет образцовой семейки гетеросексуалов, в которой мама вдруг перестала признавать в папе мужика?.. Тут не обойтись без редкой бергмановской неспешной микрохирургии и проницательной самоиронии скандинавов, который год привозящих на «Молодость» блестящее кино о кризисе маскулинности. В 2013м – историю о сорокалетнем питер пене Генрике, который уже «Почти мужчина». В 2014м, — «Туриста» Рубена Остлунда, о почтенном семьянине Томе, который внезапно «не такой уж и мужчина». Приз жюри программы «Особый взгляд» в Каннах, номинант на премию Оскар-­2015 от Швеции, на мой вкус, лучшая картина прошедшей «Молодости».

Фабула «Туриста» заметно перекликается с “Самой одинокой планетой” Джулии Локтев. В «Планете» влюбленная пара американцев, странствуя по Сванетии, встречает недружелюбного джигита, неожиданно направляющего на них ружейное дуло. В состоянии аффекта молодой человек прячется за спину возлюбленной. Мгновение спустя рассудок возвращается, но дело сделано. Остаток фильма – агония отношений, близости, веры в человечество. В «Туристе» на месте парочки  —  каноничная семья из каталога Икеи, а вместо вспыльчивых горцев – лавина, заставшая героев за ланчем на лыжном курорте. Пока белое марево заполняет экран, а жена спасает детей, потомственный викинг, прихватив айфон, уносит ноги так быстро, насколько это возможно в
лыжных ботинках.

kinopoisk.ru

«Турист». Рубен Остлунд, 2014

Но на завязке схожесть, пожалуй, и заканчивается. Если «Планета» в интонации романтического максимализма намекает на невозможность человеческой близости как таковой, то «Турист» обстоятельно и с тончайшим юмором предлагает прикрутить идеализм, выйти проветриться в коридор и потолковать, как жить дальше. Правда толковать у героев получается с трудом, и только на людях. В стерильных декорациях Савойских альп, в статичных, медленно, но ритмично раскачивающихся сценах, под музыку Вивальди, два человека мучают друг друга, а заодно и всех сочувствующих. Том, не столько даже эгоистичен, сколько инфантилен. А зрелости Эбы хватает лишь на то, чтобы виртуозно подавлять. Неслучайность происходящего подсказывают дети, оставляемые за кулисами во всех семейных разговорах, удостоенные театрального этюда «викинг возвращается», незатейливо разыгранного мамой, чтобы реабилитировать папу, тревожно изолированные от каких-­либо потрясений, и тем не менее первыми проговаривающие проблему, о которой взрослым поговорить так и не удается.

forcemajeure2

«Турист». Рубен Остлунд, 2014

Кажется, кризис маскулинности в фильме Остлунда – уже и не кризис, не переходящее состояние общества, не болезнь, а мутация, данность, о которой поздно грустить, пора приспосабливаться. Образно выражаясь, это не циклон, а глобальное потепление и тут уж ты либо продолжаешь настойчиво наряжать елку и вырезать снежинки в +10, либо меняешь елку на пальму. Либо вытаскиваешь своего лямбда-­самца из слизи стыда и сожалений, отряхиваешь его рогатый шлем и, подавляя тревогу, продолжаешь изображать семью. Либо, по примеру подруги героини, нашедшей на курорте юного альфонса, плюешь на патриархальные пережитки и берешь от мужчин то, что они способны дать. Не все ли равно, вокруг какого дерева скакать?

Не все ли равно, жить в благополучной семье с мужем и двумя детьми, или с тремя детьми, один из которых твой ровесник? Ведь кто знает, когда грянет следующая лавина? Возможно, никогда. Викинги почили в бозе, и странно требовать от мужчины, самым экстремальным переживанием которого был последний эпизод третьего сезона «Игры престолов», вечной боевой готовности.

forcemajeure20

«Турист». Рубен Остлунд, 2014

Самая тонкая ирония «Туриста», на мой взгляд, в том, что семья, негласно решившая продолжать видимость патриархальной традиции, на самом деле становится скрытым примером союза совсем не традиционного. Ведь если, как говорит Озон в интервью, семья из беременной женщины и трансвестита имеет право на свой голливудский хеппи-­енд, то не стоит отказывать в нем и семье из «не такого уж и мужчины» и, если разобраться, «не то чтобы совсем женщины». Дай Бог, этот хеппи-­‐енд их настигнет. Пути гендера воистину неисповедимы, дамы и господа. У меня только одно пожелание, пускай через несколько десятков лет, когда от семьи, какой мы ее знаем сегодня, останется одно название, об этом будут продолжать снимать по‐бергмановски, неспешно и без излишеств.

Хочешь стать частью проекта? Напиши нам

Комментарии